Под вечер, остановив ее в дверях, я завел с нею следующий разговор.

— "Скажи-ка мне, красавица, — спросил я, — что ты делала сегодня на кровле?" — "А смотрела, откуда ветер дует". — "Зачем тебе?" — "Откуда ветер, оттуда и счастье". — "Что же? разве ты песнею зазывала счастье?" — "Где поется, там и счастливится". — "А как неравно напоешь себе горе?" — "Ну что ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять недалеко". — "Кто же тебя выучил эту песню?" — "Никто не выучил; вздумается — запою; кому услыхать, то услышит; а кому не должно слышать, тот не поймет". — "А как тебя зовут, моя певунья?" — "Кто крестил, тот знает". — "А кто крестил?" — "Почему я знаю?" — "Экая скрытная! а вот я кое-что про тебя узнал". (Она не изменилась в лице, не пошевельнула губами, как будто не об ней дело). "Я узнал, что ты вчера ночью ходила на берег". И тут я очень важно пересказал ей все, что видел, думая смутить ее — нимало! Она захохотала во все горло. "Много видели, да мало знаете, так держите под замочком". — "А если б я, например, вздумал донести коменданту?" — и тут я сделал очень серьезную, даже строгую мину. Она вдруг прыгнула, запела и скрылась, как птичка, выпугнутая из кустарника. Последние мои слова были вовсе не у места, я тогда не подозревал их важности, но впоследствии имел случай в них раскаяться.